.

Научная дисциплина и дифференциация науки

Т. Парсонс, Н. Сторер
.

Научная профессия


Научная профессия | Внутренняя дифференциация научной профессии | Достоверность и значимость в различных дисциплинах | Значение междисциплинарных различий для доступа к знаниям в будущем


Между научными дисциплинами существуют разного рода очевидные различия, хорошо известные специалистам по обработке информации.
Поэтому мы видим свою задачу не в описании этих различий, а в анализе факторов, которые их порождают. Как социологам нам наиболее близки проблемы устойчивого и обоюдного влияния социального поведения на содержание культуры и содержания культуры на структуры социального поведения. Поэтому наш вклад в понимание основных начал организации доступа к знаниям, вероятно, может быть лучше всего осуществлен именно в этом ракурсе.
Пользуясь термином "научная профессия" для обозначения в широком смысле тех специалистов, чья основная деятельность связана с хранением, передачей и умножением формальных знаний (то есть фиксированных и кодифицированных знаний), мы в настоящей статье сосредоточимся прежде всего на характере научной профессии и процессах, которые привели к ее утверждению в качестве самостоятельного компонента современного общества. Затем мы рассмотрим внутреннюю динамику профессии и ее дифференциацию на дисциплины. Наконец, мы выдвинем несколько общих положений относительно взаимосвязей между структурой различных областей знания и социальными свойствами связанных с ними дисциплин, а также обсудим, какие выводы вытекают из нашего анализа для тех, кто занят вопросами научной информации.
Любая профессия определяется четырьмя главными особенностями. В этом разделе мы рассмотрим их, а также то, как они становились присущими научной деятельности. Во-первых, это профессиональная ответственность за хранение, передачу и использование специализированной суммы знаний и часто за расширение этих знаний как в эмпирическом, так и в теоретическом направлениях. Именно обладание такими знаниями отличает профессионалов от "непосвященных", и это обладание, будучи продемонстрировано, получает название "экспертизы". Эта центральная характеристика тесно связана с другой – с высокой автономностью профессии в области привлечения новых членов, их подготовки и контроля их профессионального поведения. Поскольку главный объект ее внимания – это совокупность знаний, достоверность и полезность которых не зависит от качеств отдельных индивидов, то о профессионалах судят не по таким вещам, как манеры, место рождения или политические убеждения, а по их владению соответствующими знаниями и степени участия в их умножении. Поскольку по этим критериям профессионала могут оценивать только коллеги, профессия должна либо отвоевать для себя значительную автономию, либо в конце концов совершенно распасться.
Третья особенность профессии, выступающая в широком смысле как необходимая для ее самосохранения, – это установление между ней и ее общественным окружением таких отношений, которые обеспечивали бы ей поддержку, а равно и охрану от непрофессионального вмешательства в ее глааные интересы. На ранних этапах развития профессии обычно нуждаются а аащитном окружении, таком, например, как протекция церкви, могущественного патрона или же финансовая независимость самих профессионалов. Возможно, первая услуга, которую молодая профессия оказывает своим покровителям, – это престиж "показного" потребления (при котором главная цель – произвести впечатление на окружающих), хотя позднее она должна демонстрировать и свою способность приносить более практическую пользу людям, далеким от нее. В обмен на эти услуги профессионалы получают материальную поддержку и соответствующую толику престижа. Такого рода взаимоотношения очевидны, когда мы имеем дело с медицинской и юридической профессиями, но требуют более глубоких аналитических исследований, если мы коснемся профессии ученого.
С этой характеристикой тесно связана потребность в такого рода вознаграждении, которое служило бы достаточным стимулом для профессионалов, будучи в то же время подконтрольно не столько посторонним, сколько самой профессии. В той мере, в какой профессионал "зарабатывает" вознаграждение, которое определяется мнением и желаниями непрофессионалов, он подвержен соблазну изменить принципам своей профессии (как это бывает с врачами, совершающими незаконные операции, или с юристами, прибегающими к услугам лжесвидетелей). Идея "конфликта интересов" едва ли вообще применима к, так сказать, "необслуживающим" профессиям. Если "обслуживающие" профессии в большей степени зависят от таких средств социального контроля, как выдача лицензий и исключение из корпорации, то в "необслуживающих" профессиях мотивация деятельности не носит столь явно выраженного экономического характера.
Описав кратко важнейшие характеристики любой профессии, включая научную, мы можем перейти к рассмотрению исторического развития последней, с тем чтобы лучше понять динамику ее современного функционирования.
Первым шагом в процессе этого развития было, естественно, образование специализированной совокупности знаний. Однако это означает не просто собирание специальных "профессиональных приемов" и навыков, а создание формализованного объема знаний, то есть знаний, пригодных для кодификации и хранения в письменном виде. Так, различие между формальным знанием и практическим умением уходит корнями в античность, когда религиозное и правовое знание явственным образом отличались от, скажем, знания землемерного дела или металлообработки. Это различие было связано и с социально-классовыми установками: считалось, что знание, применение которого предполагает физический труд, явно не нужно элите и является уделом только рабов или ремесленников.
Медицина была в смысле такого разделения наиболее трудной областью, но в средние века и ранее различие между доктором медицины, главной задачей которого было давать советы, и хирургом, совершающим ампутации и отворявшим кровь, было вполне заметным. Даже на лекциях по медицине соблюдалось четкое различие между профессорами и совершавшими анатомирование ассистентами, и это различие дожило по крайней мере до XVII века, когда Роберт Гук, классовое происхождение которого было довольно "низкое", был взят на работу в Королевское общество демонстратором опытов.
Внутри сферы формализованного знания, возможно, самым важным шагом на пути к образованию научной профессии была происшедшая во времена Ренессанса дифференциация светского и религиозного знания. До этого времени почти все накопленные формальные знания жестко контролировались церковью, и типичный средневековый университет занимался главным образом подготовкой священнослужителей. Но с ростом населения, развитием после XV века денежной экономики и в результате процесса отделения церкви от государства, обеспечившего большую автономию светских сфер, значительно возросли возможности для разграничения знаний о естественном мире и размышлений о высших материях. Более многочисленное население могло содержать соответственно более многочисленные высшие слои, создавая возможность для большей специализации. Растущая тенденция использовать деньги в экономических операциях была связана, невидимому, с более универсальной ориентацией в мире вообще, состоящей в способности относиться к миру "объективно", не ограничивая себя тенетами партикулярных связей. Наконец, ослабление власти церкви в политических делах означало, что политические элиты становились ориентированными более светскими. Борьба за разделение двух типов познания была затяжной и временами ожесточенной. Одной из первых жертв этого процесса был Паскаль, хотя его пример вовсе не был, разумеется, типичным образцом протекания этой дифференциации.
Обособление при Генрихе VIII англиканской церкви означало, что контроль духовенства над английскими университетами смог постепенно преобразоваться в политическую поддержку, что помогало им продолжать движение по пути секуляризации. А поскольку группы ученых, которые мы в настоящий момент рассматриваем, на самом-то деле включали многих из тех, кто находился за формальными академическими рамками – "свободных интеллектуалов" вроде Бойля и Гоббса, – мы можем сказать, что процесс дифференциации религиозного и светского знания к концу XVII века зашел довольно далеко по крайней мере в тех областях, которые были менее непосредственно связаны с человеческой деятельностью, что знаменовалось созданием различных национальных научных обществ.
Университеты же, все еще имеющие дело в основном с гуманитарными науками, прошли постепенный процесс эмансипации такого рода в следующем веке и позже. Даже сейчас нельзя сказать, что этот процесс завершился или что он когда-нибудь завершится.
Решающий крупный шаг в развитии научной профессии был сделан в XIX веке, когда практические ремесла стали достаточно сложными и заключающиеся в них специальные типы профессионального мастерства получили возможность быть кодифицированными и включенными в сферу формального образования. Система ученичества в таких областях, как медицина, право, инженерное дело, в XIX веке все еще существовала, но все большую важность стало приобретать систематическое образование в этих сферах. Учреждение Наполеоном в конце XVIII века Политехнической школы, распространение стараниями Либиха в немецких университетах в первой половине XIX века лабораторной научной подготовки и возникновение химической промышленности после открытия в 70-х годах анилиновых красителей знаменовали начало признания областей знаний, обладающих реальными возможностями своего практического применения в качестве научной профессии. Вторая половина XIX века также была временем все усиливающегося соединения профессиональных учебных заведений с университетами, особенно в США, и соответствующего признания специалистов-практиков как обладающих научной профессией. К началу XX века сложилась в основных чертах структура "мультиверситета" и с этого времени история научной профессии была в основном посвящена наполнению и расширению этой структуры. Что более важно, однако, так это то, что в результате данного процесса установилась определенная автономия научной профессии от конкретного социального окружения, внутри которого она существует.
Именно к этой проблеме, ко второй существенной характеристике всякой профессии, мы и перейдем сейчас. Основа профессиональной автономии лежит, конечно, в дифференциации светского и духовного знания, поскольку почти по определению она освобождала интеллектуалов из-под религиозного контроля; одновременно с этим происходило и отделение "чистых" дисциплин от практических профессий. Но автономия означает больше чем свободу от внешнего вмешательства – она требует внутренней организации, чтобы свобода не превращалась в хаос. Другими словами, научная профессия нуждалась теперь в институционализации, которая и произошла в XIX веке благодаря развитию университетов, которые по своим размерам, численности и сложности превзошли все до сих пор виденное со времени расцвета находившихся под контролем церкви университетов эпохи Возрождения.
Развитие в первой половине XIX века немецких университетов может считаться первым важным шагом на пути возникновения надлежащего организационного основания научной профессии, причем функции обучения и исследования, особенно в аспирантской подготовке, оказались совмещенными двояким образом.
Именно эту модель аспирантуры перенес в США Джонс Гопкинс, соединивший ее с моделью английского студенческого колледжа, а уж затем она была на базе основанных после Гражданской войны в США "колледжей на дарованных землях" расширена и модифицирована в самых различных направлениях в соответствии с возникавшими в разных ситуациях благоприятными и неблагоприятными условиями.
В Европе университеты продолжали оставаться тесно связанными с национальными элитами. Высшее образованием, то есть использование услуг научной профессии, обычно было прерогативой "высших" классов, и не в смысле приобретения практических знаний, а скорее в плане усиленного освоения ценностей и ориентаций, присущих тем, кто в будущем в значительной своей части должны были отвечать за судьбы своих стран. В США акцент был почти что противоположным – на обучении полезным предметам каждого способного их усвоить, с тем чтобы он мог затем служить своему обществу скорее в "штабной", нежели в "командной" роли. И в том и в другом случае, однако, польза научной профессии была достаточно существенной, чтобы позволить ей защищать свою автономию от вмешательства посторонних. Сомнительно, чтобы действующим лицом в знаменитом "обезьяньем процессе" над Скопсом мог бы оказаться профессор университета, поскольку независимость преподавательского состава университетов к 20-м годам XX столетия была уже твердо установлена. Даже в условиях массированных внешних давлений в период маккартизма автономию ученых удавалось решительно и в значительной мере успешно отстаивать. Конечно, могут случаться и действительно случаются внутренние распри, но государство, как таковое, непосредственно в таких спорах не участвует.
Практика введения пожизненных научных званий, установившаяся в Соединенных Штатах Америки только в последние 50 лет, была одним из важнейших последних факторов, способствовавших институционализации автономии научной профессии. Основание в 1915 году Американской ассоциации университетских преподавателей может считаться началом этого этапа развития. Другим фактором, конечно, была замечательная способность колледжей и университетов получать поддержку от своих бывших воспитанников, помощь, как правило, ничем не обусловленную. В силу продолжающегося увеличения важности специализированных знаний в современном обществе ученые, по-видимому, получили еще большую возможность требовать от общества поддержки. Ярким свидетельством этого может служить федеральный бюджет научных исследований, из которого в настоящее время более миллиарда долларов в год ассигнуется только на фундаментальные исследования. Таким образом, завоевание автономии оказалось теснейшим образом связано с оформлением определенной структуры "обменов" между научной профессией и обществом в целом. Следовательно, третья характеристика профессии – наличие адекватных взаимообменов с обществом, позволяющих как минимум членам научной профессии обеспечивать свою жизнь за счет только своих профессиональных занятий, – сложилась главным образом в последние сто лет и в настоящее время, по-видимому, прочно утвердилась.
Четвертая характеристика научной профессии, как мы уже отмечали, представляет собой более сложную проблему. "Обслуживающие" профессии, особенно юристы и медики, работают в основном на гонорарном принципе (даже и тогда, когда гонорары определяются по скользящей шкале), что прямо включает их в экономическую систему. Другими словами, экспертное обслуживание непрофессионалов обменивается на деньги, поступающие непосредственно независимому специалисту или группе, в которой он состоит на службе. Если эти профессионалы не хотят потерять доверие клиентов, они, очевидно, должны делать упор на услужении и на приверженности интересам тех, кого они обслуживают, поскольку сама возможность эксплуатации умений эксперта вытекает из существования между специалистом и непрофессионалом "информационного дифференциала". Важный момент состоит здесь в том, что "обслуживающие" профессионалы получают свой гонорар прямо или косвенно от клиентов, которые сами профессионалами не являются, и потому в этом отношении они не контролируются другими членами профессии. Профессия в целом не имеет коллективной власти, способной регулировать распределение денежных вознаграждений. Она может в известной мере контролировать профессиональную репутацию в глазах широкой общественности, хотя публичная критика одним профессионалом другого встречается чрезвычайно редко и обычно подвергается осуждению. Так как такие профессионалы заняты больше применением знаний, нежели их приумножением, оценка их со стороны коллег основывается чаще на их мастерстве, а не на "вкладе в науку", хотя для данного индивида это может иметь разное значение.
Напротив, в "необслуживающих" профессиях, особенно тех, что связаны с преподаванием и исследовательской работой, профессиональное мастерство не является объектом "продажи". Даже преподавание в этом смысле представляет собой качественно другое явление - это не удовлетворение "потребности", подобное тому, которое имеет место при врачебной помощи или юридической консультации, ибо речь не идет о реакции на немедленный индивидуальный кризис. За эффективность образования в той же степени ответствен как обучаемый, так и обучающий. Если врач чувствует себя ответственным в случае, когда предлагаемые им способы лечения не помогают, от профессора обычно не требуется, чтобы он стремился продолжить обучение студента после того, как тот провалился на экзамене.
Поэтому непрофессионалам труднее оценить работу ученого-преподавателя, так что связь между качеством труда последнего и его денежным доходом здесь более тонкая. А поскольку ученые имеют в среднем меньшие доходы, чем представители "обслуживающих" профессий, мотивация их деятельности, как представляется, должна быть иной, нежели просто услужение другим или обеспечение своей жизни за счет гонораров за услуги.
Вместо этого, как утверждает Роберт Мертон, самой важной мотивацией научной деятельности является желание получить профессиональнее признание, каковое, по определению, может поступать только от тех, кто компетентен оценить вклад ученого в общую сумму знаний. Для приобретения достаточно солидной доли признания со стороны своих коллег ученому, особенно в точных науках, но не только в них, необходим приоритет, и история науки, начиная с XVII века, отмечена беспощадными схватками из-за приоритета, что, видимо, подтверждает первостепенную значимость признания этото вида вклада ученого.
Желание получить компетентный положительный отклик коллег на свою работу, коренящееся ли в стремлении укрепить самооценку себя как преуспевающего ученого или проистекающее из потребности получать удовлетворение от подтверждения своих творческих достижений, может, таким образом, считаться нормативно оправданной мотивацией научной работы.
Поскольку, по определению, профессиональное признание выражается только со стороны коллег, этот вид вознаграждения служит укреплению автономии научной профессии и в то же время облегчает достижение определенного уровня внутреннего контроля, почти отсутствующего в "обслуживающих" профессиях. Это положение относительно основных особенностей социальной динамики научной профессии будет иметь, как мы покажем в дальнейшем, фундаментальные следствия для нашего анализа различных структур знания, характеризующих разнообразные "чистые" научные дисциплины, то есть те дисциплины, главной задачей которых является сохранение и расширение совокупности знаний, а не приложение этих знаний к решению практических проблем. Пока же, однако, достаточно сказать, что в условиях, когда желанным вознаграждением за научную деятельность выступает компетентный отклик коллег, должны существовать общепризнанные стандарты оценки обоснованности и значимости знания, равно как и социальная структура, обеспечивающая как признание этих стандартов, так и свободный обмен результатами научных работ и откликами на них.
Именно на основе необходимых предпосылок для такой социальной структуры развились "ценности науки", присущие фактически всем интеллектуальным дисциплинам и впервые систематически сформулированные Р. Мертоном. С теми или иными вариациями они присутствуют в любой области, в которой доминирует культурный (то есть относящийся преимущественно к знанию) компонент. Поэтому может оказаться полезным в данном месте коснуться их организации. Их действительное воплощение в жизни, как мы увидим, зависит от характера конкретной области науки, но в принципе их нельзя не соблюсти, не нанеся серьезного ущерба всей социальной организации научной деятельности.
Логически предшествующим всем остальным ценностям является допущение возможности логичной, точной коммуникации скорее денотативного, чем коннотативного плана. Это допущение наиболее ясно выражено в требовании рациональности. Хотя часто ее понимают как предпочтение прагматического и эффективного подхода к какой-либо проблеме, нам думается, что эта ценность относится главным образом к необходимости, чтобы в основе любого эмпирического утверждения лежала общепринятая структура мышления, допускающая коммуникацию. Тем самым она связана со стандартами в оценке эффективности научных результатов. Эта ценность, разумеется, присутствует не только в теоретических дисциплинах, но в них она, возможно, достигла наиболее полной реализации. Мертоновское определение точной науки, могущее быть распространенным на все теоретические дисциплины, как деятельности, направленной на "расширение достоверного знания", еще больше подчеркивает то, что рациональность выступает как фундаментальная ценность.
Вместе с дифференциацией светского и духовного знания сильнее, чем когда-либо, обозначилась ценность универсализма, то есть такой ориентации, которая предполагает отношение к отдельным объектам или событиям как к представителям классов или категорий объектов или событий и тем самым позволяет проводить между ними прямые сравнения. Именно здесь берет свое начало принцип "пусть факты говорят сами за себя", который являлся данью эпистемологической наивности в различных областях, пока в начале нашего века Эйнштейн, Гейзенберт и другие не обнаружили и не раскрыли глубокую взаимозависимость наблюдателя и наблюдаемого. Тем не менее, прежде чем могло начаться систематическое формирование совокупностей знания, обладающего объективно демонстрируемой достоверностью, необходимо было разрушить партикуляристские отношения между наблюдателем и наблюдаемым. В то же время эта ценность облегчила понимание разницы между непосредственной полезностью знания и ценностью знания как самоцели, благодаря отделению знания от конкретной ситуации, в которой находится ученый, и возникновению возможности для ученого подходить к знанию абстрактно, не считаясь с дебетом и временем, ценность знания ради знания приобрела право гражданства и освободила ученого от необходимости на каждом шагу показывать практическую ценность своей работы. Наконец, обусловленная этой ориентацией объективность позволила ученым выработать общие стандарты для оценки работ друг друга и решительно уничтожила какие бы то ни было внутренние связи между особенностями ученого как личности и ценностью и достоверностью его работы.
Кроме этих двух фундаментальных ценностей, возникли и другие более частные нормы, регулирующие отношение ученого к своей работе и к работам своих коллег и впервые сформулированные в трактатах Галилея и в первой истории Лондонского королевского общества, написанной Томасом Спратом. Они могут быть схематически представлены в следующей таблице:
Направленность норм Область действия норм
Культура Взаимодействие Личность
Ориентация Объективность Организованный скептицизм Эмоциональная нейтральность
Действие Генерализация Общедоступность Бескорыстие

Три из этих норм могут потребовать объяснения, хотя представляется, что объективность, генерализация и эмоциональная нейтральность (в том, что касается способов интерпретации знания, а не в отношении ценности самого знания) вполне понятны и так. Организованный скептицизм означает обязательство каждого ученого критически оценивать работу своих коллег и делать свою критику достоянием гласности. Говорится, что "ученый – это человек, проявляющий склочный интерес к работе соседа". Отсюда вытекает также полная личная ответственность, лежащая на каждом ученом: он не может оправдать ошибку в своей работе, сославшись на то, что позаимствовал ее у другого, поскольку с самого начала он должен был быть надлежащим образом скептически настроен по отношению к чужой работе.
Норма общедоступности подчеркивает общность информации. Научные открытия считаются общественным достоянием, и единственным пережитком "частной собственности" является имя автора в заголовке книги или статьи, где представлены результаты его исследований. Из этого следует также, что ученый не только должен делиться своими материалами, если его об этом просят, но и обязан активно предлагать их вниманию других. Поскольку информация, не находящаяся в "общественной сфере", может быть лишь с трудом использована как основа для дальнейшей работы, а также ввиду того, что кто-то третий может захотеть познакомиться и с самой работой, и с ее источниками, данная норма неизбежно вызывает к жизни публикацию.
Последняя норма – бескорыстие – первоначально понималась Мертоном как подчеркивание скромности со стороны ученого, требование отказа от личной заинтересованности в профессиональном признании. Однако, по-видимому, она действует более широко и запрещает все иные "вознаграждения", помимо компетентного отзыва. Последующее признание, опирающееся на благоприятный компетентный отзыв, не должно быть главной целью ученого. Именно неявное нарушение этой нормы учеными-прикладниками, например, в значительной мере объясняет ту критику, которой они подвергаются (обычно в деликатных формах) со стороны "чистых" ученых. В результате эта норма укрепляет чувствительность ученых к одобрению, исходящему от себе подобных, и тем самым эффективность внутреннего контроля и профессиональную автономию.
Завершив этим наш обзор некоторых главных динамических характеристик научной профессии, мы можем перейти к рассмотрению внутренней дифференциации научной профессии по типам знаний, с которыми имеют дело ее члены, а также социальных и организационных последствий этих различий.

.
Внутренняя дифференциация научной профессии


Научная профессия | Внутренняя дифференциация научной профессии | Достоверность и значимость в различных дисциплинах | Значение междисциплинарных различий для доступа к знаниям в будущем


Деление науки на дисциплины, каждая из которых занимается определенной областью знания, возможно, обусловливается как потребностями социальной организации, так и интеллектуальной точностью разделения знания на отдельные части. Необходимость очертить основную сферу компетенции ученого, каталогизировать книги, наметить учебные программы и организовать дееспособные и компетентные подразделения преподавателей породила такую форму научной организации, в которой больше подчеркиваются различия между областями, а не общность их интересов и возможность взаимодействия. После же того, как это отчасти искусственное деление знания на отдельные отрасли утвердилось, появилась тенденция считать, что оно отражает "действительные" границы внутри науки.
Мы не хотим сказать, что это деление является целиком произвольным. И хотя мы полагаем, что в конечном счете все области знания имеют значение для всех других его областей и что в идеальном смысле Wissenschaft (наука) представляет собой дифференцированную, но непрерывную ткань, все части которой переплетены между собой, несомненно и то, что одни области знания более релевантны друг для друга, чем сочетания других областей. В континууме вероятности взаимовлияния областей знания имеются явно различаемые разрывы, и, исходя из этого, оформляется организационное размежевание научных специальностей. Пусть в формальном разделении знания иа крупные области и сотавляющие их дисциплины есть много искусственного и "неряшливого", все же эти организационные меры существенно облегчают коммуникации между учеными, имеющими общие интересы, и направляют коллективные усилия на решение важных интеллектуальных проблем. В настоящее время у нас имеются три главных раздела формального, светского знания. Это, конечно, гуманитарные науки, внимание которых сосредоточено на "культурных объектах", естественные науки, занимающиеся миром за пределами культуры во всех его аспектах, и социальные науки, изучающие социальное действие (поведение в физическом мире, направляемое культурой).
Эти области в свою очередь подразделяются в нескольких направлениях. Наиболее важной формой дифференциации является деление на научные дисциплины, которые организационно оформляются в виде разделения на кафедры, представляющие главные рабочие подразделения факультета. И хотя часто для отдельного ученого теоретическая интеграция его дисциплины не является делом первостепенной важности, ответственность кафедры в виде организации вводных курсов и поддержания регулярных интеллектуальных контактов с другими кафедрами заставляет его проявлять внимание к проблемам интеграции. Таким образом, именно дисциплина в том ее виде, как она представлена кафедрой на факультете, является ответственной за разработку теории, организующей охватываемую этой дисциплиной сумму знаний и указывающей пути дальнейшего их расширения.
И без того сложную картину дифференциации научной профессии осложняет наличие концентрации интереса ученых, существующей в двух формах. Во-первых, это организация ученых вокруг определенной темы или явления, ведущая к образованию неформальных или частично формализованных научных специальностей. Они сплошь и рядом бывают междисциплинарными, что лишний раз показывает неадекватность любого однозначного способа деления знания на отдельные дисциплины. Такие области интереса, как физика высоких энергий, искусство эпохи Возрождения, международные отношения, изучение стероидов и липидов в клетках и экономическое развитие, могут служить примерами такого рода подразделения. Другой основой для дальнейшей дифференциации научной профессии служит особый интерес к какой-то практической или прикладной сфере. Такие области, как сельскохозяйственная наука, медицинская наука или исследования космоса, не являются дисциплинами в обычном смысле этого слова; не формируются они н вокруг какого-то определенного явления. Скорее они берут на себя поиски решения практических проблем в определенных областях и в своей организации стремятся не к теоретической четкости, а к непосредственной эффективности.
Существуют, далее, тенденции к формальной институционализации этих областей в виде кафедр, по мере того как умножается число специалистов, и объем знаний увеличивается настолько, что возникает необходимость в формальном обучении в данной области. Характер взаимосвязей между всеми этими формами деления науки еще недостаточно осмыслен, и мы со своей стороны можем предложить не более чем самые общие соображения.
Постоянное расчленение и перегруппировка организационных подразделений в научной профессии образуют приблизительную "карту" мира знаний и представляют собой важный "внешний" источник влияния на развитие самого знания. Другим способом "картографирования" научной профессии могло бы быть описание их сосредоточения в различных университетах, колледжах и других организациях, связанных прежде всего с использованием и расширением знания. Мы полагаем, однако, что такого рода картографирование не имеет отношения к целям нашего исследования ввиду легкости, с которой преодолевается теперь физическое пространство, и высокой мобильности ученых. Легкость осуществления личных контактов, безусловно, играет важную роль в распространении идей и прогрессе науки, но мы удовольствуемся здесь более общим анализом, в котором соображения времени и пространства не столь важны.
Нас занимают главным образом те различия между подразделениями внутри научной профессии, которые возникают в силу несходства их предметов исследования и те следствия из этих различий, которые важны для форм социальной организации науки и для характеризующих эти формы видов информационно-поискового поведения. Мы должны здесь ясно указать на то, что отвергаем нечто вроде наивного варианта гипотезы Сепира-Уорфа, согласно которой сам язык (и соответствующая картина мира) в различных дисциплинах оказывает решающее влияние на поведение работающих в этой дисциплине ученых. Эта теория выросла в результате антропологических исследований, сравнивавших лингвистические структуры совершенно различных культур, и она едва ли применима там, где речь идет о выявлении различий между дисциплинами, представляющими собой всего лишь субкультуры внутри единой языковой системы. Наш анализ опирается, пожалуй, на более утонченный вариант этой теории, на допущение, что различия в этом отношении порождают различия в стереотипах деятельности, характерной для данной дисциплины. В той мере, в какой дисциплина располагает разработанным специальным словарем, описывающим явления, находящиеся за пределами обыденного опыта, возможно, что и структуры мышления ее членов отличаются от структур представителей других областей знания. Но поскольку все они пользуются общим повседневным словарем, нам кажется, что категорический тип объяснения явлений гипотезой Сепира-Уорфа не очень поможет нам в понимании основ, на которых складываются междисциплинарные различия.
Мы уже указывали, что основная структура научной профессии определяется потребностью ученых в свободной коммуникации друг с другом как в том, что касается их вклада в совокупность знаний, так и в осуществлении критики вклада других и в возможности услышать критику собственного научного вклада. Такая структура в свою очередь обеспечивает соответствующее распределение профессионального признания и тем самым внутренний контроль и профессиональную автономию. Поэтому ключевыми факторами являются здесь общепризнанные критерии, с помощью которых оценивается значение научного вклада, "оформленность" соответствующей совокупности знаний, позволяющая легко устанавливать следствия (а потому и значимость) данного вклада для всей области; наконец, эмпирическая проблема определения того, в какой мере общепринятые критерии действительно разделяются представителями данной дисциплины. Теперь мы можем заняться рассмотрением двух первых из этих факторов в их отношении к трем главным типам формального знания.

.
Достоверность и значимость в различных дисциплинах


Научная профессия | Внутренняя дифференциация научной профессии | Достоверность и значимость в различных дисциплинах | Значение междисциплинарных различий для доступа к знаниям в будущем


Принято считать, что в естественных науках достоверность в конечном счете проверяется эмпирически и выражается в совпадении логических предсказаний с эмпирическими данными. Воспроизведение экспериментов, однако, ни в коем случае не является рутинным процессом, особенно в тех случаях, когда первоначальный эксперимент был трудным, дорогостоящим и потребовал много времени. Часто эксперимент вовсе не повторяют до тех пор, пока не окажется неверным какое-нибудь предсказание, основанное на полученных ранее данных. Только тогда возникает необходимость перепроверить исходные основания этого предсказания. Эмпирическая проверка, однако, никогда не существует в отрыве от понятийной системы координат, так что зависимость от одних только "фактов" никогда не может дать ничего значимого ни в научном, ни в каком-либо ином смысле. Учитывая наличие такой системы координат, следует признать, что естественные науки, видимо, в наибольшей мере обладают способами проверки достоверности, независимыми от культурных ценностей, благодаря их большей зависимости от физических измерений и относительной определенности чувственных данных.
В гуманитарных науках, которые все в некотором смысле ориентированы на историю в силу того, что объектом их анализа являются "продукты культуры" (конкретные объекты вроде книг, произведений изобразительного искусства и все другие артефакты, обладающие целенаправленным значением), достоверность широко понимаемой интерпретации определяется преимущественно через соответствие основной системе ценностей и значении. И хотя гуманитарные дисциплины могут быть вполне эмпирическими во всем, что касается исторических фактов или "текстуальной критики" отдельных продуктов культуры, а на этом уровне достоверность зависит от чувственных данных так же, как и в естественных науках, сила доказательств в них опирается на совершенно иные основания.
В гуманитарных науках критерии достоверности интерпретаций распространяются и принимаются, видимо, не столько на основе оперирования точными значениями, сколько на основе соозначеннй применяемых понятий, и поэтому здесь труднее выделить "решающие эксперименты", позволяющие выбирать из двух или более конкурирующих интерпретаций данного явления. То, что здесь может быть названо "предсказанием", обычно больше относится к внутреннему состоянию наблюдателя, вобравшего в себя определенную культурно заданную традицию интерпретации, в смысле того значения, которое он усматривает, сталкиваясь с "данными", чем к эмпирическому появлению физического мира.
В социальных науках этот конфликт между объективной эмпирической проверкой и "значением" все еще остается острым. В основе его лежит то, что здесь методы естественных наук в какой-то степени противостоят целям, характерным для гуманитарного знания. Этот конфликт, однако, хотя бы частично берется теперь под контроль тем, что наиболее общая понятийная рамка, определяющая сферы интереса, достоверность тех пли иных основных допущений и характер относящихся к делу данных, задается с помощью гуманитарных стандартов, непосредственная же эмпирическая достоверность оценивается в соответствии со стандартами естественных наук, разумеется, во многих социальных науках вездесущий хи-квадрат часто неприменим, например в социологической и политологической теории, в полевых антропологических исследованиях, в клинической психологии – в таких случаях достоверность должна опираться на здравый смысл и на видимое совпадение с установленной концептуальной структурой.
Именно в этом смысле социальные науки занимают промежуточное положение между естественными и гуманитарными науками и обещают в конечном итоге образовать прочный перешеек между этими двумя формами культуры.
Проблема значимости вклада ученого может быть решена только после того, как установлена его достоверность, хотя сами критерии достоверности частично зависят от существования понятийной системы координат, которая может в то же время указывать и значимость этого вклада. В своей основе эта система координат состоит из ряда допущений относительно сущности исследуемых явлений, будь то простая мысленная модель наподобие коперниканской гелиоцентрической системы или пространный очерк английской политической истории; это, по-видимому, близко к тому, что Томас Кун назвал "парадигмой". В операциональном смысле система координат важна тем, что указывает "каналы", через которые новый результат оказывает влияние на интерпретацию других результатов. Чем яснее и логически последовательнее такая система координат, которую можно было бы назвать и общей теорией, тем, видимо, легче оценить значимость нового вклада ученого. А поскольку в научной профессии престиж в значительной степени определяется тем, насколько широк диапазон областей, в которых найдет отклик работа ученого, то следует ожидать большей социальной сплоченности и большего внутреннего контроля в тех дисциплинах, где имеется в достаточной мере хорошо организованная общая теория или система координат.
В этом отношении естественные науки имеют преимущество. По крайней мере до последнего времени основная система координат в них была всеохватывающе редукционистской в том смысле, что ткани и химические соединения состоят из молекул, те – из атомов, а атомы, в свою очередь – из субатомных частиц. В действительности различные естественные науки прошли, можно сказать, через серию циклов редукционизма и антиредукционизма, по мере того как давления в направлении генерализации и интеграции постоянно выносили на поверхность все новые "эмерджентные" явления, но в целом можно считать, что теория в этих науках успешно справляется с задачей обозначения основных каналов, по которым открытия и выводы из одних областей знания "перетекают" в другие, а в той мере, в какой использование математики позволяет еще точнее обозначить эти каналы, увеличивается и превосходство естественных наук в данном отношении. Эти условия открывают в естественных науках максимальные возможности для оценки разнообразных приложений той или иной работы; они же облегчают разделение естественных наук с относительно большой степенью точности на мириады узкпх специальностей. Это частный случай более общего правила, согласно которому степень дифференциации любой системы действия ограничивается эффективностью наличных механизмов интеграции; чем более адекватны последние, тем дальше может заходить процесс дифференциации.
Социальные науки, частично разделяя с естественными их структуру знаний, находятся на полпути между естественными и гуманитарными науками в отношении определенности и развитости каналов использования достижений. Масштабы деления на специальности здесь больше, чем в гуманитарных, но меньше, чем в естественных науках. Однако давления в направлении дифференциации сильны, при этом в отсутствие надлежащего интегрирующего механизма, каковым должна служить "большая теория" социальных наук, между основными дисциплинами, составляющими эту область, ведется довольно интенсивная пограничная война. До последнего времени в истории социальных наук главным способом дифференциации было скорее отпадение, нежели объединение под эгидой международного права (когда различные государства могут сотрудничать, не завоевывая друг друга). Однако, как мы отмечали выше, мы верим в то, что ткань всех знаний в конечном счете окажется непрерывной, и значительная часть современного брожения в социальных науках может рассматриваться как попытка создания действенного и приемлемого) свода "международных законов".
Гуманитарные науки, сосредоточивающиеся в конечном счете на наделенных смыслом культурных продуктах, а не на описании физических процессов, зависят в определении своих каналов использования и распространения достижений от основных ценностей общества. Этими ценностями гуманитарии не могут манипулировать по своему усмотрению (хотя одной из главных функций гуманитария является раскрытие отношений между ценностями и их значений для социального действия); они почти что встроены в их личностную структуру, поскольку ученые тоже члены определенного общества.
В то же время при наличии норм личной ответственности и организованного скептицизма и при том, что различия в воспитании могут порождать различное видение социальных ценностей, гуманитарии испытывают чрезвычайные трудности в конструировании приемлемой для всех и при этом достаточно точной структуры своей широчайшей области знаний. Основными элементами такой структуры должны быть не допущения относительно эмпирической реальности, а ценности, они же, по всей видимости, менее податливы логическому обоснованию или опровержению, чем, скажем, допущения о структуре молекулы ДНК. В довольно-таки важном смысле гуманитарии работают непосредственно со структурой значений, которая в других областях принимается как данное. У гуманитариев при структурировании их области знания нет возможности использовать какую-то более широкую и более основополагающую систему значений, и в этом смысле можно сказать, что они стоят ближе, чем естественники и представители социальных наук, к фундаментальным основам знания.
Процесс убеждения здесь, а также "конструирование согласия" по поводу того, что считать надлежащей организацией знания, часто имеет денотативный, а не коннотативный характер, поскольку обсуждается сама логика этой организации.
По этой причине гуманитарные науки в поддержании своей целостности и внутреннего контроля больше, чем другие области знания, зависят от помощи внешних для себя факторов. Именно поэтому среди гуманитариев мы находим большее внимание к вопросам социальной принадлежности, "стиля" и приверженности не столько к профессии в целом, сколько к определенному учебному или исследовательскому заведению, а также часто большую и явно выраженную склонность к преподаванию, а не к исследованию.
В этих условиях гуманитарные науки представляются наименее способными из трех рассматриваемых областей к выработке точных и общепринятых критериев значимости, и потому они менее автономны и "профессионализированы". Конечно, внутри гуманитарных дисциплин имеются "школы", обладающие внутренней сплоченностью и выработавшие в своих границах прочное согласие относительно стандартов как достоверности, так и значимости. Однако "парадигмы", на которые они опираются, будучи относительно мало связанными с эмпирической проверкой, зависят, в смысле их принятия или непринятия, от убеждения, отталкивающегося не столько от эмпирических подтверждений, сколько от ценностных приверженностей, и часто их бывает трудно "логическим образом" распространить на всю область. Зачастую такие школы кристаллизуются вокруг одной или нескольких доминирующих личностей и связываются с определенным университетом, где эти люди оказывают большое личное влияние на своих студентов.
Выше мы обсудили различия между дисциплинами, связанные исключительно с различиями, внутренне присущими соответствующим видам знания.
Проблемы общепринятости критериев достоверности и значимости в среде представителей той или иной из дисциплин мы коснулись главным образом под углом зрения метафизических оснований этих критериев, хотя это отнюдь не единственный фактор. Теперь мы должны перейти к рассмотрению влияющих на эти различия эмпирических факторов.
Здесь мы должны обратить внимание на тот факт, что знание, для того чтобы служить предметом публичного обсуждения, должно быть так или иначе зафиксировано (хотя бы посредством сказителя или мудреца, в чьи обязанности входит запоминание и хранение исторических или генеалогических фактов). Материалы, с которыми работают ученые, фиксируется в "литературе", и нам необходимо прояснить значение этого понятия. Прежде всего ясно, что при наличии нормы организованного скептицизма ученый не может требовать, чтобы другие принимали его работу просто на веру; если же другим надлежит дать независимую оценку его работы, то материалы, на которые он ссылается, должны быть им доступны. В наиболее простом случае его ссылки относятся к материалам, которые можно найти в литературе. Далее, если он хочет, чтобы его вклад играл роль в расширении знаний в его области, этот вклад также должен найти место в литературе, поэтому ученый стремится опубликовать свою работу, а не просто сообщить о ней нескольким друзьям.
Во-вторых, "литература" должна быть общедоступной, и хранение и доставка знаний должны быть организованы таким образом, чтобы эта общедоступность была для ученых само собой разумеющимся делом. Двумя основными механизмами, посредством которых удовлетворяется это требование, являются библиотека и журнал; их существенная функция – делать доступными ученым материалы, относящиеся к области их интересов, но незнакомые им до этого. Библиотеки, естественно, делают доступными и те материалы, которых не бывает у отдельного ученого из-за их редкости или большой стоимости, а также прошлые выпуски журналов, которых нет в его личной библиотеке. Но хотя наличие доступа в научную библиотеку примерно подобно подписке на журнал, между этими вещами есть и важное различие.
Оно состоит в том, что журнал попадает непосредственно в руки отдельного ученого, который подписывается на него не ради отдельных конкретных статей, а потому что тот служит прямым каналом связи, идущим к нему от его коллег, и доставляет ему все, что они создают в данной области. Читает или не читает каждый подписчик все, что опубликовано в получаемых им журналах, это менее важно, чем то, что он имеет возможность быть "в курсе дела" и получить общее представление о последних тенденциях, не заглядывая дальше оглавления. Чрезвычайно важную функцию выполняет также журнальный раздел рецензий и аннотаций на книги, который может привлечь внимание ученого к материалам, недавно поступившим в библиотеку. У журнала, таким образом, есть "гарантированная" аудитория, в то время как библиотека чаще обслуживает ученых "по требованию"; журналы поэтому играют более важную роль в создании и поддержании общепринятых стандартов достоверности и значимости внутри данной дисциплины.
Среди дисциплин наблюдаются очевидные различия в смысле относительной важности материалов, которые поступают главным образом в библиотеки, и материалов, составляющих содержание журналов. С одной стороны, литература считается достаточно точным отражением идеальной совокупности знаний, накопленных данной дисциплиной, а с другой стороны, она тесно связана с вопросами физической доступности этих знании, то есть доступа конкретных индивидов к знанию в пределах того, что инженеры называют "реальным временем". Для тех, кто занимается проблемами доступа к знаниям, наиболее актуальны вопросы, связанные с действием таких факторов, как объем литературы по данной специальности, темпы увеличения этого объема и степень организованности этой литературы.
Определенные различия между дисциплинами, связанные, как мы говорили, с внутренними особенностями того или иного типа знания, скадываются и на проблемах физической обработки информации. Главная из них – это организация знания, поскольку степень организованности знания в теоретическом отношении отражается и в организации способов его фиксации. Мы высказали предположением что такая организация, видимое наиболее успешно осуществляется в естественных науках и наименее – в гуманитарных, а социальные науки в этом смысле должны занять место где-то между ними. Однако существование "лучшей теории", яснее указывающей каналы использования научных результатов, способствует увеличению быстроты, с которой осуществляется и фиксируется в литературе последующая работа. Так что именно в естественных науках критической проблемой становится "публикационный взрыв".
Можно задаваться вопросом, объясняются ли нынешние трудности в обеспечении доступа к знаниям только публикационным взрывом (который, кстати, не является новым феноменом, а просто в последние 20 лет достиг таких масштабов, что его осознали как проблему) или более существенным фактом, что области науки, в которых производится все это знание, сами находятся в состоянии относительной дезорганизации. В действительности же эти два фактора теснейшим образом связаны.
Увеличение объема относящейся к той или иной дисциплине информации создает дополнительные нагрузки на интегративные способности лежащей в ее основе теории, так что в конце концов в каждой дисциплине наступает своего рода мальтусовское или по крайней мере паркинсоновское устойчивое состояние, при котором количество добавляемых к существующей литературе материалов ограничено способностью дисциплины организовать эту информацию. По мере увеличения организационной или интегративной способности увеличивается и объем обрабатываемой информации, так что "нагрузка" может оставаться относительно постоянной.
Масштабы и частота этих циклов организации и дезорганизации, несомненно, варьируют в различных дисциплинах в силу внутреннего характера их интересов, а также в силу внешних факторов, таких, как различия в финансировании исследовательской работы, изменения в притоке кадров и перемены в сферах практического применения научных результатов. В тех научных областях, где по самой их природе относительно высокий уровень организованности легче достижим, такие циклы будут, несомненио, иметь место более часто, чем там, где общее согласие по поводу парадигм или сложных общих теорий достигается с большим трудом. Необходимые для достижения такого согласия физические условия – коммуникация между учеными в рамках дисциплины, качество подготовки в данной области и т.п. – представляются чрезвычайно важными и опять-таки систематически изменяются от дисциплины к дисциплине. Такого рода проблемы, однако, представляются, по крайней мере частично, разрешимыми за счет привлечения экономических ресурсов (выделения большего времени для работы, помощи в издании дополнительного количества журналов, усовершенствования библиотечной техники и т.п.) и не являются главным предметом данной статьи.
Можно ожидать, что различия между дисциплинами в будущем увеличатся.
При наличии тяги к специализации как следствия стремления ученых найти других коллег, способных компетентно отреагировать на их работы, и непрерывного роста научной профессии и литературы по всем составляющим наужу дисциплинам будет, по-видимому, расширяться и разрыв между ученым "на переднем крае" и теоретиком, озабоченным организацией всей области знания. В этот разрыв и должен устремиться специалист по информации, а мы закончим нашу статью несколькими замечаниями по поводу направления, в котором, как мы полагаем, будет осуществляться это развитие.

.
Значение междисциплинарных различий для доступа к знаниям в будущем


Научная профессия | Внутренняя дифференциация научной профессии | Достоверность и значимость в различных дисциплинах | Значение междисциплинарных различий для доступа к знаниям в будущем


Уже сейчас ясно, что основная масса современных усилий, имеющих целью улучшить доступ к знаниям, осуществляется в естественных науках. Здесь эта работа, несомненно, находит большую поддержку, чем, скажем, в классической филологии, но здесь же более явственна и потребность в улучшении этой деятельности. На основании проведенного выше анализа можно ожидать, что все более совершенные методы обработки информации будут разработаны сначала в естественных науках, чтобы затем "просочиться" через социальные науки в науки гуманитарные.
Разумеется, основные установки по кодификации фиксируемой информации будут исходить от работающих в данной дисциплине ученых, ибо развитое теории – это центральная часть их профессиональной деятельности, но в этой своей работе они будут находить все более действенную помощь со стороны специалистов по организации знания посредством фиксируемой информации.
Многие ученые обнаруживают, что, записывая свои мысли, они более успешно осмысливают свою работу, поскольку при этом они видят ее новые аспекты и находят новые идеи, которые ускользали от них во время "инкубационного", "чисто мыслительного" этапа; нам представляется, что здесь имеет место нечто вроде взаимодействия между мыслителем и структурой его языка, причем письменный язык дает своего рода "теоретическую организацию", проясняющую возможные каналы передачи результатов работы, которые до этого не были очевидными. Точно так же работа ученого, занимающегося теоретической организацией в своей области, может быть облегчена взаимодействием со специалистом по организации информации.
В конечном счете мы предвидим симбиоз ученых-теоретиков и информационных специалистов наподобие того, какой развивается сейчас между исследователями и счетно-вычислительными работниками. Если это общее предсказание правильно, оно должно подтолкнуть специалистов по обработке информации к поиску более широкого понимания социальных и культурных факторов, определяющих содержание их деятельности. Мы надеемся, что наша попытка определить основания различий между научными дисциплинами может оказаться шагом в этом направлении.
Научная профессия | Внутренняя дифференциация научной профессии | Достоверность и значимость в различных дисциплинах | Значение междисциплинарных различий для доступа к знаниям в будущем


В начало страницы

***Ориентация Действие