rnweek
№ 27, 6 -12 декабря 2004

Открытие заказывали?
Жизнь российских ученых за рубежом не так уж хороша: любимым делом занимаются единицы

Никита Максимов

Согласно данным государственного Центра исследований и статистики науки, в США постоянно работают 840 российских ученых. А вот в московском отделении Фонда Карнеги говорят, что их намного больше, около 100 000. В том, что вторая цифра куда больше похожа на правду, легко убедиться, заглянув в кафетерий любого крупного американского университета — за одним из столиков обязательно попадется русскоязычная компания. Такое сильное расхождение официальных данных с действительностью легко объяснимо. Подавляющее большинство наших профессоров, доцентов и аспирантов уезжали за границу по краткосрочным контрактам, обещая вернуться. Только обещаний они почти никогда не выполняли. США привлекают ученых со всего мира. Ни одна другая страна не может позволить себе вкладывать такие деньги в развитие фундаментальных наук. Но не надо думать, что американцы встречают с распростертыми объятиями любого обладателя ученой степени, особенно если он из славной научными традициями России. Американская грантовая система распределения средств на исследования настолько сильно отличается от отечественной бюджетной, что очень часто наши ученые годами не могут встроиться в жизнь местного научного сообщества. Корреспондент Newsweek побеседовал с несколькими бывшими россиянами, сумевшими сделать себе имя в американской науке.

«Со специальностью, которую я получил после окончания мехмата МГУ в 1993 г., работу было сложно найти не только в России, но и в Америке, — рассказывает доцент школы менеджмента Слоуна при Массачусетском технологическом институте Леонид Коган. — Я занимался теоретической механикой. В этой области уже очень много сделано, и найти финансирование на новые исследования практически невозможно. Пришлось срочно менять область интересов и заниматься математикой применительно к финансам». Последние пять лет Коган исследует теорию финансовых рынков и механизмы оценки ценных бумаг.

Коган не печалится, что не смог получить грант на работу по своей первой специальности. Он считает, что грантовая система позволяет правительству США чрезвычайно эффективно тратить деньги: «Конечно, писать заявки на гранты, а потом еще многочисленные отчеты по их использованию, очень муторно. Зато это позволяет правильно выбирать приоритеты исследований. А за использованием средств следят сами университеты. Мотив у них простой — если ученый нарушил правила использования денег, университет теряет налоговые льготы».

Истории, похожие на историю Когана, в США случаются сплошь и рядом. Например, профессор Университета Коннектикута Игорь Овчинников уже 5 лет ищет деньги на исследование ДНК неандертальцев. «Мы хотим выделить из окаменевших костей неандертальцев их геном, чтобы узнать, были ли они прямыми родственниками человека и почему они вымерли. Мне с двумя аспирантами и лаборантом нужно всего $300 000», — жалуется он. Но пока Овчинников занимается созданием генетической базы данных жителей Коннектикута.

Профессор и заведующий отделом фармацевтических наук Северо-Восточного университета Владимир Торчилин не видит трагедии в ситуации, когда ученый занимается теми исследованиями, за которые готовы платить общество или частные компании, а не теми, какими ему хочется. Известный и успешный ученый, в России он занимался разработкой новых лекарственных препаратов и даже получил Ленинскую премию. Торчилин уехал в США в начале 1990-х. «Тут область интересов и то, над чем работаешь, не обязательно полностью совпадают. На что удалось получить деньги, тем и занимаешься. Некоторое время назад меня переманили из Гарвардской медицинской школы в Северо-Восточный университет с помощью только одного довода — дали большую зарплату», — откровенничает он.

Северо-Восточный университет — частное заведение, престижным научным центром его никак не назвать. Поначалу он вообще был вечерним. Восемь лет назад его руководители обнаружили, что качество подготовки студентов стало стремительно падать. Проанализировав ситуацию, они пришли к выводу: уровень преподавания низок из-за того, что педагоги не занимаются наукой. Декан сократил количество студентов и начал приглашать видных ученых из других университетов, в числе которых был и Владимир Торчилин. С тех пор уровень студентов Северо-Восточного университета и проводимых в нем исследований вырос настолько, что заведение попало в неофициальную «высшую лигу» американских вузов. А это позволило ему претендовать на крупные государственные гранты.

«Даже в государственных университетах бюджеты штата и города позволяют поддерживать лишь определенный уровень зарплаты профессоров и минимальное финансирование научных работ. Если ты хочешь делать и получать больше, нужны гранты, — объясняет Торчилин. — У грантовой системы есть всего один недостаток. Сложно получить финансирование на необычную идею».

Сейчас Торчилин вместе со своими коллегами разрабатывает различные методы доставки лекарств в организм. И еще занимается оценкой заявок на гранты, которые распределяет одна из самых крупных правительственных организаций в США, ответственных за поддержание и развитие научных исследований — Национальный институт здоровья, чей годовой бюджет в 2005 г. составит $27,7 млрд. «Иногда ко мне попадают заявки и из России. Порой они бывают просто удивительные, — рассказывает профессор.— Бывает, что люди заказывают себе зарплату выше американской, неужели они думают, что здесь не в курсе, какие зарплаты в России? Но даже если мне захочется поддержать своих, все равно я должен оценивать качество их заявки объективно. У любого гранта не один оценщик, а двое-трое. Если они пару раз напишут противоположный моему вывод, это в конце концов приведет к гибели моей карьеры.

Надо понимать, что деньги здесь дают очень тяжело из-за гигантской конкуренции. В том же Институте здоровья финансируют лишь один-два гранта из десяти поданных заявок». Качество заявок на гранты, приходящих из России, по словам Торчилина, в последнее время сильно снизилось: «Я понимаю, что у людей тяжелое положение, но заявлять среднего качества проекты все равно наивно. Наука — роскошь, она не дитя бедных стран. У меня, к сожалению, давно уже нет уверенности, что российская экспериментальная наука выживет».

Но есть и совсем другой взгляд на науку. «Просить гранты — это все равно что стоять на паперти в церкви и просить подаяние», — говорит 91-летний профессор Израиль Гельфанд, член-корреспондент РАН, один из самых титулованных математиков современности. Он автор более 230 работ, лауреат двух государственных премий СССР. Гельфанд — второй из русских членов Японской академии наук, до него туда приняли только Петра Первого. В Ирландской академии его единственным русским предшественником был Дмитрий Иванович Менделеев. Ученые всего мира сходятся во мнении, что если бы Нобелевскую премию давали математикам, Гельфанд был бы первым в списке лауреатов. В конце 80-х он уехал из России и стал преподавать в Гарварде, а потом в Массачусетском технологическом институте в Бостоне. Сейчас он профессор Рутгеровского университета и живет в городе Нью-Брансуик, неподалеку от Нью-Йорка. Гельфанд, несмотря на почтенный возраст, ведет в университете спецкурс для студентов и занимается научной работой.

«Я — редкое исключение из правил. Я могу заниматься тем, чем мне хочется», — гордо говорит трижды академик. Однако для того, чтобы получить финансовую независимость, Гельфанду пришлось немало потрудиться. В свое время в СССР он организовал заочную математическую школу, которую за 30 лет закончили более 70 000 человек. Похожую школу он создал и в Рутгеровском университете. Туда принимаются дети от 12 до 17 лет, без ограничений. После окончания отличники получают от профессора рекомендательное письмо, которое может пригодиться при поступлении в университет. «Каждую неделю в эту школу приходят 15-20 детей, а всего ее закончили уже 200 человек», — рассказывает жена академика Татьяна.

Все по-другому

Президент компании International Photonics Group (IPG) Валентин Гапонцев — один из немногих, кто своим умом сумел заработать миллионы долларов. И предпочитает тратить их на поддержку российской науки. Все началось в 1991 г., когда заведующий лабораторией Института радиотехники и электроники Российской академии наук Гапонцев и руководитель НИИ «Полюс» Александр Шестаков организовали фирму по разработке твердотельных лазеров и лазерных композитов. Через 2 года исследований выяснилось, что выбранное направление не имеет перспектив, и тогда Гапонцев предложил сосредоточиться на разработке мощных волоконных лазеров. Шестаков с этим не согласился, и Гапонцев со своей командой инженеров продолжил разработки самостоятельно. «Сначала на нас вышла итальянская фирма Italtel, потом мы получили крупный заказ из Германии на разработку импульсного волоконного лазера для систем слежения за препятствиями для вертолетов, — рассказывает он. — Мы взяли небольшой кредит и постепенно стали наращивать число научных исследований и разработок».

Команда Валентина Гапонцева в 1994 г. переехала в Германию, а в 1998 г.— в США. Время доказало его правоту. Первоначальный кредит в $2000 через 10 лет превратился в четыре здания площадью 12 000 кв. м., вольготно расположившихся на участке земли площадью 25 га в пригороде Бостона. IPG имеет отделения в семи странах мира.

Сам Гапонцев только с 2002 г. живет в США постоянно. Мешали трения с властями. Его фирма настолько преуспела в создании различных видов лазеров и уникальных приборов, что ФБР заподозрило русских в краже технологических секретов у конкурентов. Например, твердотельный лазер киловаттной мощности IPG разработала всего за пару месяцев, тогда как несколько ведущих компаний мира безрезультатно потратили на это более миллиарда долларов и целых 15 лет. Федеральные агенты не верили, что группе из 20 научных сотрудников и студентов такое под силу, и неудивительно. Расследование продолжалось 4 года, и все это время Гапонцева пускали к своим сотрудникам в США только по специальному разрешению Госдепартамента. Тогда бывший советский физик пошел на хитрость. Он предложил пост президента IPG бывшему секретарю Военно-морского флота США адмиралу Джону Далтону. Присутствие высокопоставленного офицера на различных официальных мероприятиях в течение двух лет полностью обелило компанию в глазах ФБР. Недавно IPG получила несколько заказов от закрытых институтов Министерства обороны США.

Сейчас у Валентина Гапонцева работают более 500 сотрудников, большинство из них русские. «Я хочу сохранить российское начало, чтобы не превратить фирму в солянку из китайцев или индийцев, — говорит он. — Я тащу и "выращиваю" здесь наших ученых, которым плачу раза в полтора больше, чем американцам. Им ведь надо обжиться, машину купить». С 1996 г. на деньги Гапонцева в Московском физико-техническом институте была создана кафедра «Лазерная и волоконная оптика», которая готовит для компании IPG свои кадры. «Мы платим студентам стипендию в $300, оплачиваем преподавателей, покупаем оборудование, а после окончания института забираем на работу». — подытоживает Гапонцев.

С недавних пор российских ученых с куда большим интересом, чем в США, ждут в Европейском союзе. Особенно после того, как там была запущена четырехлетняя Шестая рамочная программа, которую финансируют все страны ЕС. Ее бюджет превышает €17,5 млрд. На взгляд доктора философских наук, сотрудника Института системных исследований РАН Эдуарда Мирского, «парадокс ситуации заключается в том, что в Европе нет достаточного количества исследователей, чтобы переварить эти деньги. Поэтому такое пристальное внимание европейцы обращают на наших студентов. В рамках этой программы было создано тридцать шесть научных центров для того, чтобы в них работали ученые со всех стран. Даже на Крит, где есть такой центр, никто не хочет ехать. Знакомую сотрудницу из МГУ буквально умоляли там остаться, потому никого кроме нее не было в огромных и роскошно оборудованных лабораториях».

Сейчас в научных программах ЕС участвует 5 российских институтов, а еще 327 предложили свое участие и ждут предложений о сотрудничестве.